Между дрочим и не дрочим.

Sorry, Right Number по Кингу

2009-10-21T22:52:41Z

С Чемодановым

http://www.kingking.ru/deti-kukuruzy/tainstvennyj-zvonok.html

И без

http://www.kingking.ru/deti-kukuruzy/izvinite-nomer-vernyj.html

advisorycouncil @ 2009-10-17T15:21:00

2009-10-17T11:28:00Z

Досада – это имя. Досада Игоревна.

Стратить – изменить мужу, жене.

Мобильный – переносная телефонная будка.

Набрасывать говно на вентилятор.

Орлуша

Москва порой невыносима.

Вчера, не выдержав тоски,

Я взял и укатил в Касимов

На берега Ока-реки

Простые пьяненькие лица,

В пыли пустой автовокзал…

«Ты тоже должен тут напиться!» -

Мне голос внутренний сказал.

Ещё сказал: «Иди не глядя,

Дороги вниз – всегда к воде,

Там будет старый дебаркадер

И собутыльник в бороде»

Всё так и было, слово в слово:

Речной вокзал, река, вино,

И вечер, будто бы готовый

Для чёрно-белого кино.

Мужик, татарин-полукровка,

На клумбе пил одеколон.

- На пиво дай, командировка!

Я – не отсюда, понял он.

Приняв условия потехи,

Я дал десятку или две,

И голос патефонный Пьехи

Стелился по ночной траве.

И всё равно, сквозь звёзд свеченье

И тихой улочки уют,

Звенело жилкой ощущенье,

Что где-то здесь меня убьют.

Под пышный мат и стон гармошки,

Под бой зелёного стекла

Убьют, как будто понарошку,

И – очевидно – не со зла,

И на асфальте пятна крови

В географический узор

Стекутся, и из-под надбровий

Упрётся в ночь застывший взор,

И дым отечества приятный

И сладкий, как любил поэт,

Белёсым облачком невнятным

Взлетит, едва оставив след,

Всё будет тихо и красиво,

И мог бы Меньшиков сыграть,

Как я приехал вдруг в Касимов

В пыли счастливый умирать,

И будет в кадре вечер хмурый,

Массовка будет пить пивко…

Всё. Надоело! Еду в Муром,

Он где-то здесь, недалеко.

http://rutube.ru/tracks/1238901.html?v=1cc4d587acfd3ee9f3bcf8a1b4077585

advisorycouncil @ 2009-10-13T08:34:00

2009-10-13T04:34:57Z

Вы попали ... 5-й круг ада

Круг гневных и ленивых. Стигийское болото. Увязая в противной ледяной жиже Вам бродить веки вечные. терпя унижение и муки.

Пройти тест

Месу́т Ози́л, 20 лет

2009-10-10T19:21:51Z

Месу́т Ози́л (род. 15 октября 1988, Гельзенкирхен) — немецкий футболист турецкого происхождения. Играет на позиции полузащитника за бременский «Вердер» и национальную сборную Германии.

Профиль на сайте русскоязычных болельщиков Вердера.

http://www.werderbremen.ru/players/ozil/

Bild:

Теперь футбол - это Ваша профессия…

Месут:

Но футбол - это не работа для меня, а только удовольствие. Это было всегда так. Детьми мы играли после школы в "обезьяньей клетке": двое ворот, вокруг всюду заборы, мяч всегда был запачканным – сказочно. Бывало, я делал с мячом все, что хотел. Другие мальчишки всегда говорили: однажды ты станешь футболистом! (с)

http://www.werderbremen.ru/news.full.php?id_news=1533

advisorycouncil @ 2009-09-28T14:57:00

2009-09-28T10:59:11Z

Был в Киеве ровно сутки. Сутки ехал, сутки был. Киев мне напомнил Москву 70-х, как её снимали в советских фильмах, только в Киеве значительно теплее. В общем, все, о чём сейчас мечтают многие жители мск. Интересно, через сколько лет Киев превратиться во что-нибудь богомерзкое типа Москвы/Питера.

advisorycouncil @ 2009-09-23T15:22:00

2009-09-23T11:24:28Z

Сегодня в 19.00, в киноцентре "Эльдар" (Ленинский, 105)
ТВОРЧЕСКИЙ ВЕЧЕР Дмитрия БЫКОВА

Дмитрий БЫКОВ

Сон о Гоморре

Ибо милость твоя - казнь, а казнь - милость...

В.Н.

Вся трудность при общеньи с Богом - в том, что у Бога много тел; он воплощается во многом - сегодня в белке захотел, а завтра в кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной - подслушать ропот святотатца иль сговор шайки сволочной... Архангел, призванный к ответу, вгляделся в облачную взвесь: направо нету, слева нету - а между тем он явно здесь. Сердит без видимой причины, Господь раздвинул облака и вышел в облике мужчины годов примерно сорока.

Походкой строгою и скорой он прошагал по небесам:

- Скажи мне, что у нас с Гоморрой?

- Грешат в Гоморре...

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я так и сяк над ней мудрил - а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, - молвил Гавриил.

- Не надо? То есть как - не надо? Добро бы мирное жулье, но там ведь главная отрада - пытать терпение мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду...

- Тогда тем более позорно идти у них на поводу, - архангел вымолвил, робея. - Яви им милость, а не суд... А если чистых двух тебе я найду - они ее спасут?

Он замер. Сказанное слово повисло в звонкой тишине.

- Спасут, - сказал Господь сурово. - Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы нынче раскроил, но дам отсрочку в три недели.

- Ура! - воскликнул Гавриил.

В Гоморре гибели алкали сильней, чем прибыли. Не зря она стояла на вулкане. Его гигантская ноздря давно чихала и сопела. Дымы над городом неслись. Внутри шкворчала и кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были все знакомы с глухой предгибельной тоской. Тут извращали все законы - природный, Божий и людской. Невинный вечно был наказан, виновный - вечно горд и рад, и был по улицам размазан неистощимый липкий смрад. Последний праведник Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры в давно не мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, что должен по заказу пошить разбойнику штаны) - и думал: "Боже милосердный, всего живущего творец! Когда-то я, твой раб усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем к нему с благою вестью спешит архангел Гавриил, трубя на страх всему предместью: "Я говорил, я говорил!" Он перешагивает через канавы, лужи нечистот, - дома отслеживают, щерясь, как он из всех находит тот, ту захудалую лачугу, где все ж душа живая есть: он должен там толкнуть речугу и изложить благую весть. А между тем все ниже тучи, все неотступней Божий взгляд, все бормотливей, все кипучей в жерле вулкана дымный ад... Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная черта - никто из жителей, однако, не замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, трактирщик поит, как поил...

- Последний праведник Гоморры! - трубит архангел Гавриил. - Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает в самом деле проверить, праведен ли ты, - и если ты и вправду правед (на чем я лично настою) - он на земле еще оставит тебя и родину твою!

Последний праведник Гоморры, от светоносного гонца услышав эти приговоры, спадает несколько с лица. Не потому он прятал взоры от чудо-странника с трубой, что ждать не ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто из всей продажной своры, давно проклявшей бытие, так не желал конца Гоморры, как главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, от омерзенья свившись в жгут, он ждал его с такою страстью, с какой помилованья ждут. Он не был добр в обычном смысле: в Гоморре нет добра и зла, все добродетели прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры в угрюмстве, злобе, мандраже - но он был праведник Гоморры, вдобавок гибнущей уже. Он не грешил, не ведал блуда, не пил, не грабил, не грубил, он был противник самосуда и самосада не любил, он мог противиться напору любых соблазнов и свиней - но не любил свою Гоморру, а сам себя еще сильней. Под сенью отческого крова, в своем же собственном дому - он натерпелся там такого, что не расскажешь никому. Любой, кто срыл бы эту гору лжецов, садистов и мудил, - не уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было все настолько гнило, что, копошась вокруг жерла, она сама себя томила и жадно гибели ждала. Притом он знал (без осужденья, поскольку псы - родня волкам), что сам участвует с рожденья в забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом для святотатца и лжеца, чтобы Гоморра перед Богом разоблачилась до конца, и чистота его, суровей, чем самый строгий судия, - была последним из условий ее срамного бытия. На нем, на мальчике для порки, так отразился весь расклад, что никакие отговорки не отвратили бы расплат, и каждый день его позора, и каждый час его обид был частью замысла: Гоморра без праведника не стоит.

Несчастный праведник не в силах изречь осмысленный ответ. На сколько лет еще унылых он осужден? И сколько лет его мучителям осталось? Так он молчит перед гонцом. Невыносимая усталость в него вливается свинцом. Ответить надо бы любезно, а ночь за окнами бледна... Все говорили: бездна, бездна, - на то и бездна, что без дна. Светает. Небо на востоке в кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, с ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, архангел серебристой рыбкой уплыл к небесному отцу. Убогий дом сотрясся мелко, пес у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее никто не замечал.

Но тут внезапно, на пределе, - утешен он и даже рад: возможно и за три недели так нагрешить, что вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, не жалко собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, вполне довольно двух недель; и праведник-самоубийца идет, естественно, в бордель.

Ночами черными в Гоморре давно орудует злодей, случайным путникам на горе; один из тех полулюдей, что убивают не для денег, а потому, что любят нож, и кровь, и дрожь, и чтобы пленник подольше мучился. Ну что ж, подумал муж суров и правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он от греха меня избавит и от Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы о немногом, руки в ответ не подниму...

Однако тот, кто взыскан Богом, не достается никому.

...Застывшей лавою распорот, как шрамом, исказившим лик, - тут прежде был великий город. Он был ужасен, но велик. Его враги ложились прахом под сапоги его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести лет назад, но время и его скосило. Ошиблись лучшие умы: нашлась и на Гоморру сила сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, не чистота и новизна - увы, таков закон Гоморры: зло губят те, кто хуже зла. То, что казалось прежде адом, попало в горшую беду и было сожрано распадом: десятый круг - распад в аду. При виде этого оскала затихла буйная орда: былое зло казаться стало почти добром... но так - всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был дважды туп и трижды груб, но что ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице и стерве дают пятьсот очков вперед в ней расплодившиеся черви, что станут править в свой черед. Сползут румяна, позолота - и воцарится естество: тиран еще щадит кого-то, а черви вовсе никого. Над камнем, лавою и глиной с мечом пронесся Азраил. Гоморра вся была руиной и состояла из руин. Он думал, тихо опечален пейзажем выжженной земли, что и в аду полно развалин - их там нарочно возвели. Слетит туда душа злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не рай ли это был, скажи?" - и станет с пылом тараканьим искать следы былых утрат, и будет маяться сознаньем, что все в упадке, даже ад. А все сначала так и было - кирпич, обломки, стекла, жесть, - бездарно, дешево и гнило, с закосом под былую честь. Что ж, привыкай к пейзажу ада - теперь ты катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", - но он ответил: "Никогда! Еще на век спасать Гоморру? Ее гнилые потроха?" И он упрямо перся в гору, поскольку труден путь греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена и стрел.

(И кошка рядом с ним бежала, но он на кошку не смотрел.)

Бордель стоял на лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, лет тому за двести, там был, конечно, не бордель, но даже старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили здесь неправый суд, иль казначей считал убыток за неприступными дверьми, иль просто зданием для пыток служил дворец - поди пойми. Следы величия былого тут сохранялись до сих пор: над входом выбитое слово - не то "театр", не то "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели по углам не то орудия убийства, не то декоративный хлам. Кольцо в стене, петля, колода, дубовый стол, железный шкаф... Теперь, когда пришла свобода, все это служит для забав весьма двусмысленного рода. Угрюмый местный идиот весь день слоняется у входа, гнусит, к прохожим пристает... Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя предписанный канон, законный ком зловонной грязи швыряет в праведника он: беднягу все встречали этим - он только горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто к нам пожаловал! Гляди-ка!" - орет привратник у дверей. Раскаты хохота и крика, осипший вой полузверей, безрадостно грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний праведник Гоморры! Должно быть, руки отнялись, что он явился в дом разврата?" - "Ну, если так, всему хана: на нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем в охотку, уж коли скоро на убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится с рябой!"

В углу побоев огребала от неизвестного бойца широкая тупая баба с кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали - рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное тело коростой покрывал лишай - не то парша, не то чесотка, но ведь в аду брезгливых нет... Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента в кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди... не то б пришиб..." (Барать старух, уродиц, карлиц - был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на груди - и человеческое стадо завыло: "Праведный, гряди!"

...В углу загаженной каморы валялась пара одеял. Последний праведник Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала между ног - но он лишь улыбался кротко и сделать ничего не мог. Она обрушилась на ложе, как воин после марш-броска, - и на ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя начало трясти. Он рядом сел, обняв колени, и блекло вымолвил: "прости". Тут даже стены обалдели от потрясения основ: ни в доме пыток, ни в борделе таких не слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился этакий разброд). Она взглянула с интересом в его лицо: он был урод, но в нем была и скорбь, и сила. Он был как будто опален. "Прости?" - она переспросила. "Ну да, прости", - ответил он. Она в ответ, с улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты что ж - с рожденья неспособный иль я тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами - солгать иль правдой оскорбить, - он молвил: "Хороша, плоха ли... И я в порядке, может быть, да разучился. Так бывает. С семьею форменный завал, жена другого добивает..." (про это, кстати, он не врал). Ах, если б пристальный свидетель ему сказал: "Не суйся в грех - он труден, как и добродетель, и предназначен не для всех!" "Ушла давно?" - "Четыре года как ни при ком не состою". И начал он без перехода ей жизнь рассказывать свою - в надежде, может быть, утешить... Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы надо перевешать!" - провыла яростно она. Ее рыданья были грубы, лицо пестро, как решето. "Ну да, - промолвил он сквозь зубы, - да, вишь, не хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить он не в силе. И как в борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а объяснить бы он не мог.

Они заснули на рассвете. Во сне тоска была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" - и пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша или хотя бы миловидна, когда б не грязь и не парша. Хоть ночь у них прошла без блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! - проныла жалобно она. - Здесь то помои, то побои, дерьмо едим, отраву пьем... Приходят двое - бьют обои, приходят трое - бьют втроем..." Он встал - она завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного и так остался без копья. Она плелась по грязи улиц к его убогому жилью, и все от хохота рехнулись, смотря на новую семью.

Красотка толком не умела убрать посуду со стола, зато спала, обильно ела и с кем ни попадя пила. Назад в бордель ее не брали, не то сбежала бы давно. Он ей не мог читать морали и начал с нею пить вино: уж коли первая попытка накрылась, грубо говоря, - он хоть при помощи напитка грешить надеялся... но зря. Он пил, в стремлении упорном познать злонравия плоды, - все тут же выходило горлом: желудок требовал воды. Срок отведенный быстро прожит - а он едва успел понять, что и грешить не всякий может, и поздно что-нибудь менять. Он пнул собаку - но собаки людских не чувствуют обид. Он дважды ввязывался в драки - и оба раза был побит. Со смаком, с гоготом, со славой он был разделан под орех - а идиот, кретин слюнявый, над ним смеялся громче всех. Хотел украсть белье с веревки - в кутузку на ночь загремел (хищенье требует сноровки, а он и бегать не умел). Он снова пробовал: тверды ли границы Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне - опять напрасные труды: он ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, за двоих - себя, с уклончивым умишком, с набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, с утратой всех, с кем был родстве, - и все равно с клеймом Гоморры на каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной и хворый, глаза в проклятый небосвод - и видел: туча над Гоморрой уже неделю не растет, и даже съежилась, похоже... и стал бледнеть ее свинец...

О Боже, молвил он, о Боже.

И вот решился наконец.

(Покуда он глядел устало в зловонно пышущую тьму - под крышей бабочка летала, но не до бабочек ему.)

Тут надо было без помарок. Сорваться - значит все обречь. Был долог день, и вечер жарок, и ночь за ним была как печь. Он шел по улицам Гоморры, сдвигаясь медленно с ума; смотрел на черные заборы и безответные дома. Нигде не лаяли собаки и не скрипело колесо, - и это тоже были знаки, что в эту ночь решалось все. Он шел и чуял это кожей; шатаясь, шел, как по воде... Однако ни один прохожий ему не встретился нигде. Маньяка, что ли, опасались - он становился все наглей, - а может, просто насосались (была гулянка, юбилей - давно истратив и развеяв остатки роскоши былой, тут не могли без юбилеев). Тая оружье под полой, он шел, сворачивал в проулки, кружился, не видал ни зги, - и в темноте, страшны и гулки, звучали лишь его шаги.

И лишь уже перед рассветом, под чьим-то запертым окном, в неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло нечто вроде тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили ходуном колени и барабанило в ушах. По темной улице горбатой, прижавшись к треснувшей стене, сливаясь с нею, брел поддатый. Убить такого - грех вдвойне. Ну что же! По моей-то силе сгодится мне как раз такой... Он вспомнил все, что с ним творили, чтобы недрогнувшей рукой ударить в ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, другой - и пьяный, точно куль опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: он не чуял дрожи. Кого ж я это? Видит Бог, такой тупой, поганой рожи и дьявол выдумать не мог. Ни мысли в помутневшем взоре, широкий рот, звериный лоб... А что я думал - что в Гоморре иное встретиться могло б? И что теперь? Теперь уж точно поглотит нас кровавый свет. Теперь в Гоморре все порочно. В ней больше праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен и мал, и плакал, рожу скосоротив, как будто что-то понимал. И здесь же, около кретина - к плечу плечо, к руке рука, - стоял неведомый мужчина годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! - он рек, не разжимая губ. - Все плохи тут, но этот хуже. - Он указал на свежий труп. - Се гад, хитер и перепончат, как тинный житель крокодил. Я думал сам его прикончить, но ты меня опередил. Теперь мараться мне не надо. Се пища ада, бесов снедь. Невыразимая отрада - живого праведника зреть. Ты спас родное государство от неизбежного конца. Кого убил ты - догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, ты честный воин. Ступай домой, попей вина и с этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я спас Гоморру. Вот умора, - промолвил праведник с тоской. - Люблю тебя, моя Гоморра, зловонный город нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье... Уж одного меня-то ради щадить не надо бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь тут грешили на износ...

- За одного? А это кто же? - Господь с улыбкой произнес. Он указал на идиота и бодро хлопнул по плечу: - Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу...

- Да не молчи, - сказал Он просто. - С тех пор, как создан этот свет, все ждут разгрома, холокоста, конца времен... А вот и нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, все мнят, что катастрофа рядом и все им спишет, как война. Я сам сперва желал того же: всех без остатка, как котят... Но тут сказал себе: о Боже! Они же этого хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают быть хитрей небес! Бывает жизнь и после смерти, и в ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь к Страшному суду. Не жди конца, конец нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся вниз по склону, и мрак, разрежен и тесним, поблекнул в тон его хитону и удалялся вместе с ним, - а праведник сидел у трупа, и рядом с ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь тупо вослед тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной - тропинка, вейся, мрак, клубись! - скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов и убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку и суму, два человека - сверх- и недо- - еще смотрели вслед ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- и недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, чуть живые, в прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник впервые в себе не чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

Когда от скрюченного тела душа, как высохший листок, бесповоротно отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто не гложет, не тревожит, не хочет есть, не просит пить. Душа избыточна, быть может. Душа - уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете он видит: лето настает. А он совсем забыл о лете, неблагодарный идиот! Пока без друга, без подруги, без передышки, без семьи он исчислял в своей лачуге грехи чужие и свои, пока он зрел одни помои и только черные дела, - сошла черемуха в Гоморре, сирень в Гоморре зацвела... Как сладко нежиться и греться - как пыль, трава, как минерал... Он этого не делал с детства. На что он это променял?! Где непролившимся потопом стояла туча - тучи нет; по склонам, по овечьим тропам ползет ее прозрачный след. Как бездна неба лучезарна, как вьется желтая тропа, как наша скорбь неблагодарна и наша праведность слепа! О, что я видел. О, на что ж я потратил жизнь - тогда как мог быть только частью мира Божья, как куст, как зелени комок, как эта травка дорогая, как пес, улегшийся пластом, - пять чувств всечасно напрягая и знать не зная о шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу прильнуть к тебе давно. Зачем нам правда - та, которой мы не вмещаем все равно? Он бормотал и дальше что-то, по глине пальцами скребя, - и крепко обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, старик поплелся в полусне... Теперь я всех люблю, ей-Богу! Теперь я праведник вполне. Он таял в этом счастье глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная труп (поскольку трупам давно не удивлялись тут).

Как славно голубели горы, как млели сонные цветы... Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, он слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни о чем!). Как сладко было быть руиной, уже подернутой плющом! Вот плеть зеленая повисла, изысканна, разветвлена... В Гоморре больше нету смысла? Но смысл Гоморры был - война, и угнетенье, и бесправье, и смерть связавшегося с ней... О равноправье разнотравья, и эта травка меж камней, и этот сладкий дух распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, не надо, не надо больше ничего. Я не желаю больше правил, не знаю, что такое грех, - я рад, что ты меня оставил. Я рад, что ты оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, стройный вид, то ощущение простора, которым душу мне живит твоя столетняя разруха. Люблю бескрайность площадей, уже избыточных для духа твоих мельчающих людей. Хочу проснуться на рассвете от тяжкого, больного сна, в котором были злые дети, была чума, была война, - и с чувством, что меня простили и взор прицельный отвели, зажить в каком-то новом стиле, в манере пыли и земли; и вместе со своей Гоморрой впивать блаженный, летний бред посмертной жизни - той, в которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 2005

advisorycouncil @ 2009-09-20T06:24:00

2009-09-20T02:25:23Z

Первый раз в жизни, по случаю, пошёл в дельфинарий, и еле сдерживал слёзы. Не знаю уж отчего. А потом один мой коктебельский знакомый сказал «А зачем ты сдерживался? Мы всей семьёй плакали». Кто-то, вероятно, из древних сказал, что из всех существ на земле дельфины более всего похожи на Бога. Ну, не знаю…. А вот сегодня читал: «Мы с тобой лежим на пляже. Я в шезлонге, ты пластом. У тебя на фюзеляже пара свежих гематом» (Александр Ивашнев), это да, женщины, самолёты и дельфины и, правда, похожи.

Александр Переверзин рисунки Леты Югай

2009-09-20T00:57:13Z

Александр Переверзин

2009-09-20T00:41:41Z

стало холодно совсем зябко
не люблю октябрь непогоду
говорила так моя бабка
причитала только б не в воду

не погост у нас а болото
торфяная дождь пройдет жижа
только бы не в воду не в воду
на пригорке там посуше повыше

все бессвязней говорила все глуше
на пригорке там повыше посуше
он зеленым станет ранней весною
там сосна еще стоит под сосною

(Александр Переверзин)

* А хорошо ведь без знаков препинания? Да я как-то и не представляю это стихотворение с запятыми и заглавными буквами. Так псалтирь читают: без интонационных оформлений и уж конечно без восклицаний.

Правда, при первом прочтении может показаться, что сосна стоит под сосною….

И торфяная – дождь пройдёт – жижа, не сразу доходит. Я сначала подумал, что болото торфяное, а не жижа торфяная. Всё равно здесь без запятых лучше.

Максим Жуков

2009-09-19T22:57:56Z

Когда я читал это, у меня встал, а значит жизнь удалась.
Мне вообще мало надо.

Это отрывок отсюда

http://www.snezhny.com/print.php?id=10814

— Он взял ее через пожарный кран

И через рот посыпался гербарий

Аквариум нутра мерцал и падал в крен

Его рвало обеими ногами

Мело-мело весь уик-энд в Иране

Он взял ее

на весь вагон

Он ел ее органику и нефть

забила бронхи узкие от гона

Он мякоть лопал и хлестал из лона

и в горле у него горела медь

Мело-мело весь месяц из тумана

Он закурил

решив передохнуть

Стих этот назывался, кажется, «секс-пятиминутка», и читала его, как ни странно, молодая, слегка взволнованная девушка, не обращавшая никакого внимания на отсутствующую — как выяснилось впоследствии — в тексте пунктуацию.

— Потом он взял ее через стекло

через систему линз и конденсатор

как поплавок зашелся дрожью сытой

свое гребло

когда он вынимал свое сверло

Мело-мело

Мело

Потом отполз и хрипло крикнул ФАС

И стал смотреть что делают другие

Потом он вспомнил кадр из "Ностальгии"

и снова взял ее уже через дефис

Мело-мело с отвертки на карниз

на брудершафт Как пьяного раба

завертывают на ночь в волчью шкуру

Он долго ковырялся с арматурой

Мело-мело

Он взял ее в гробу

У Миши перехватило дыхание. Такой насыщенный, инкрустированный причудливыми рифмами и охваченный умопомрачительными, переходящими

из строки

в строку

блистательными метафорами текст, небрежно и нарочито закапанный свечным воском пастернаковских, занесенных далекими февральскими метелями, аллюзий — ТАКОЙ ТЕКСТ! — окончательно и бесповоротно, еще где-то с середины, еще не будучи прочитан до конца, — поверг Мишу Тюлина в глубочайшее уныние и вызвал не проходящую уже больше месяца тяжелейшую творческую депрессию.

— И как простой искусствоиспытатель

он прижимал к желудку костный мозг

превозмогая пафос и кишечный смог

он взял ее уже почти без роз

почти без гордости без позы в полный рост

через анабиоз

и выпрямитель

И скрючившись от мерзости от нежности и мата

он вынул душу взяв ее как мог

через Урал Потом закрыл ворота

и трясся до утра от холода и пота

не попадая в дедовский замок

Мело-мело От пасхи до салюта

Шел мокрый снег Стонали бурлаки

И был невыносимо генитален гениален

его

кадык

переходящий в

голень

как пеликан с реакцией Пирке

не уместившийся в футляры готовален

Мело-мело Он вышел из пике

Шел мокрый снег Колдобило Смеркалось

Поднялся ветер Харкнули пруды

В печной трубе раскручивался дым

насвистывая оперу Дон Фаллос

Мело-мело Он вышел из воды

сухим Как Щорс

И взял ее еще раз

А это отсюда

http://didgei.livejournal.com/14140.html

Колыбельная для Оксаны

На пределе звука, в ангельском строю,

Ты послушай, сука, песенку мою.

К образам не липнем, славу не поём;

Мы нальём и выпьем. И еще нальём.

В Вере мы ослабли; Отче, укрепи!

Спи, бля! Крибле-крабле,

Слышишь? Всё, бля… спи.

Ничего не будет: к стенке, на бочок…

Пусть тебя разбудит – Серенький волчок;

Прежняя обида – яровая рожь;

Пусть он будет, гнида, чудо как хорош!

Самопроизвольно: когти - цок-цок-цок;

Схватит он не больно детку за бочок -

Был хороший почерк, в школе у неё;

Синенький платочек – ни хуё-моё…

…Ничего не знаю; не о том пою.

Баю-баю-баю, баюшки – баю.

Говорила мама (как Полишинель):

«Девочка Оксана вышла на панель.

Сколько стоит пачка? Хватить ста рублей?»

Мать моя - казачка, не поспоришь с ней!

У афганской дури - подмосковный вкус.

Снуре, базелюре, крибле-крабле – бумс!

Ни свобод, ни тюрем мы не воспоём;

Мы забьём - покурим. И опять забьём.

Вот такая штука, будто на войне;

На пределе звука не пытайся, не…

…Синенький платочек. Было. Не срослось…

Восемнадцать «точек» – явный передоз.

Много или мало, в ангельском строю,

Как тебя не стало, всё пою, пою…

А о чем не знаю; Отче, укрепи!

Баю-баю-баю. Спи спокойно…

Спи.

(Максим Жуков)

Восемь месяцев жизни.

2009-07-10T13:21:28Z

Ну, и как вам эти последние восемь месяцев?
Но вот живёт человек, у которого всё, что есть – это восемь месяцев жизни.(с)
Женя Чередниченко, он тяжело болен.
http://lojki-net.livejournal.com/427021.html

ПЕРЕПОСТ

2009-04-19T09:39:26Z

http://nika-scully.livejournal.com/105801.html

Комментарий ни стихире:

2009-03-21T08:40:15Z

"Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет." Саша Б.

Я смотрел, и никак не мог понять: Саша Чёрный есть, да, есть Андрей Белый. М.б. есть и Саша Б – ну, псевдоним такой. И этот Саша Б и есть автор (исследователи обнаружили) знаменитого стихотворения ошибочно приписываемого А. Блоку?
Так думал я, пожалуй, с минуту. И тут меня осенило, и тут до меня дошло.

Всеволод Емелин

2009-03-08T14:37:09Z

читает на Киевских лаврах

http://www.polit.ru/dossie/2008/07/11/video_kl_emelin.html

И после киевских лавров.

advisorycouncil @ 2009-03-08T17:27:00

2009-03-08T14:31:49Z

Тут недавно бригада судей разбирала В. Полозкову. Не саму Полозкову – говорят они – а её стихи. Им кажется, что это возможно, особенно если вопрос поставлен: поэт ли Полозкова? Занятно, что они хотели разобрать на этот же предмет Быкова и даже Бродского.

Почему-то мне вспомнилась история смерти Татьяны Бек.

«За три дня до своей смерти она позвонила мне домой и сказала:
— Как, ты не знаешь, чтó произошло?!
И начала рассказывать о письме ряда писателей в адрес Туркменбаши с предложением перевести на русский язык его стихи… О диких, грубых выкриках поэта Х. в ее адрес и в адрес Н.Б.Ивановой о том, что присутствующий при этом критик Ч. никак не одернул поэта, о постоянных звонках домой с оскорблениями и даже угрозами…
Она на секунду замолчала. И горько сказала:
— Ты знаешь, мне кажется, теперь я не смогу преподавать в Литературном институте. Морально не смогу.
В финале беседы она спросила:
— Скажи мне, я выживу?»
Евгений Степанов
http://magazines.russ.ru/kreschatik/2007/1/st29.html

- Михаил Синельников - Что касается, смерти Татьяны Бек, в которой нас обвинили, то это - полная чушь. Расскажу как все было на самом деле.
Я был знаком с Татьяной Бек много лет. Отношения у нас с нее были хорошими.
Как небогатому литератору я добывал иногда для нее разного рода работу. Переводческую и редакторскую.
Татьяна Бек была близким другом Евгения Рейна.
Татьяна была очень неудачливой, несчастной женщиной.
Прежде всего она была глубоко несчастна в личной жизни.
Проследние годы ее жизни были годами разочарования и неудач. Развились болезненные свойства ее характера.
Как литературная фигура Бек была человеком больших амбиций при средних дарованиях, хотя была очень образованным человеком, хорошим специалистом в русской поэзии, она составила замечательную антологию поэзии русского акмеизма, вообще, занималась Серебрянным Веком.
Родившись в литературной семье, Бек видела себя литератором, поэтом.У нее было умелое, бойкое перо. Она хорошо брала интервью. Могла написать талантливое эссе.
Но стихи ее были очень среднего качества.
У нее бывали и редкие удачи . Лучшее ее стихотворение, на мой взгляд, - о любви к Евгению Рейну.
Сама себя она видела крупным поэтом. В ее представлении признание ее литературного дара должно было быть отмечено получением серии литературных премий. Это зафиксировано и ее друзьями в воспоминаниях о ней.
И она очень негодовала, узнав, что награда проходит мимо нее.
Многие прозаики и поэты иногда завышают свое дарование.
Тут важна корректность.
У Татьяны Бек корректности не было.
Не получив одну премию - она, к примеру, порвала отношения с поэтом Олегом Чухонцевым.
Порвала отношения со многими другими людьми.
И в конце концов обострились ее отношения с Евгением Рейном.
На протяжении десятилетий они были очень близкими друзьями. Татьяна стала близким другом семьи Рейна.
Когда я добился, чтобы общество культурных связей с Индией предложило чете Рейнов совершить поездку в Индию, то они отказались от поездки, потому что не было третьего места для Бек. ..
Те люди, которые публично горевали о ее кончине, никогда не выражали этого мнения при жизни Татьяны.
Так оказалось, что люди вызывающие раздражение Бек, как раз и оказались среди тех , которые подверглись осуждению за переводы Туркменбаши.
И в этом осуждении она приняла большое участие.
Она выступила в роли моралиста, осуждая в печати наш поступок. Что было чрезвычайно обидно.
Особенно были обидны ее выпады против Игоря Шкляревского, которого она мало знала, в отличии от нас с Рейном.
Шкляревский - очень достойный человек. Он отдал большие средства детдомам, создал Чернобыльский Фонд и лично ездил в радиоактивную зону. На свои деньги он посадил два леса в Белоруссии.
Татьяна очень некрасиво повела себя по отношению к Рейну и его жене.
Она могла выразить отношение к нашему поступку частным образом. Но участие вместе с газетной сворой в нашей травле - это было очень некрасиво.
Она сама, первая позвонила Рейнам и встретила ответ Надежды Рейн: " Таня, разговор у нас не получится" И было бы большим благом, если бы на этом все и закончилось.
Но последовало следующее выступление Татьяны в печати. Она пошла с несколькими другими дамами в ПЭН-Центр и потребовала исключения Рейна, оттуда куда Рейн привел ее за руку.
Дамы написали донос в лондонский ПЭН-центр
Рейн как человек болезненный порывался порвать все отношения. Но его жена, опасаясь такого разговора, звонила на АТС и попросила отключить телефон,
Но, однажды, Рейн не сдержался и позвонил, находясь в состоянии депрессии, и сказал Татьяне несколько возмущенных слов. В том числе и несколько ненормативных. Бек тоже ругалась.
Вся беседа длилась всего три-четыре минуты.
Разговор происходил месяца за полтора до смерти Бек.
И других звонков со стороны Рейна не было...

Кадырова в президенты!

2009-03-08T13:45:21Z

Грозный (Чечня) - Выйдя из мечети после дневной молитвы, чеченский президент - коренастый мужчина с бычьей шеей - с пугающим хладнокровием объяснял, почему семь молодых женщин, убитых выстрелом в голову, заслужили такую участь. По словам Рамзана Кадырова эти женщины - их тела были брошены у дороги - вели себя 'аморально', и родственники справедливо покарали их, защищая честь семьи.

'Если женщина гуляет, если мужчина с ней гуляет, то их обоих убивают', - заявил Кадыров, беседуя с журналистами в столице этой северокавказской республики.

Тридцатидвухлетний президент - в прошлом полевой командир - проводит кампанию по внедрению исламских ценностей и укреплению традиционных обычаев в Чечне, населенной преимущественно мусульманами. Тем самым он борется с влиянием исламских радикалов-сепаратистов и усиливает собственную власть. Однако, по словам критиков, результатом становится установление диктатуры, неподвластной российским законам.

Некоторые в России считают, что попытки Кадырова создать в республике исламское общество противоречат федеральной Конституции, гарантирующей равноправие женщин и предусматривающей отделение церкви от государства. Однако Кремль неизменно оказывает ему поддержку, считая, что он играет главную роль в обуздании чеченского сепаратизма, и это позволяет президенту навязывать свою волю жителям республики. 'Кадыров сознательно усиливает влияние местных обычаев в Чечне, поскольку это дает ему абсолютную власть в республике', - отмечает московский политолог Юлия Латынина.

Однако похвальба Кадырова свидетельствует о его полной уверенности в прочности своих позиций. 'Никто не вправе запретить нам быть мусульманами, - заявил он журналистам, выйдя из мечети. - Если кто-то скажет, что я не должен быть мусульманином, он станет моим врагом'.

Мало кто осмеливается в открытую бросить вызов Кадырову, возглавляющему эту республику на юге России с населением в миллион с лишним человек, только сейчас начинающую преодолевать разруху, вызванную двумя войнами за последние 15 лет. В боях между исламскими сепаратистами и российскими войсками, сопровождавшихся зверствами с обеих сторон, погибли десятки тысяч людей; мирное население подвергалось настоящему террору.

Кадыров считает женщину собственностью мужа и полагает, что ее главное предназначение - рожать детей. Он призывает мужчин к многоженству - несмотря на то, что полигамия в Росси запрещена. Женщины и девочки теперь обязаны носить платки в школе, университете и всех госучреждениях. Некоторые чеченки поддерживают - или по крайней мере не возражают против жестких указаний Кадырова на этот счет. 'В платке женщина выглядит красивее', - утверждает Зулихан Накаева; она учится на врача. Ее длинные черные волосы выбиваются из-под платка, большие карие глаза подведены.

Многих, однако, подобные ограничения раздражают. 'Как живут женщины в Чечне? Так, как им говорят мужчины', - считает двадцатилетняя Таисия; она просила не упоминать ее фамилию, опасаясь поплатиться за свои слова. Отправившись по магазинам в центр Грозного, Таисия не стала надевать платок; она утверждает, что таким образом выражает свой протест.

Большинство женщин теперь появляются на публике в платках, хотя они редко закрывают всю голову и в некоторых случаях выглядят скорее как яркие банданы. Те, кто выходит из дома с непокрытой головой, обычно носят платок в сумочке, чтобы надеть его, когда потребуется.

Многие подозревают, что, преподнося гибель семи женщин в конце ноября как защиту чести, Кадыров преследует собственные политические цели. По его словам, убитые женщины собирались уехать за границу, чтобы заниматься проституцией, и родственники, узнав об этом, их покарали.

Мало кто в республике верит в такую версию. 'Если женщин убивают по обычаю, это делают в глубокой тайне, чтобы посторонние не узнали о недостойном поведении кого-то из семьи', - объясняет видная грозненская правозащитница Наталья Эстемирова. Она рассказывает, что двое из погибших женщин были замужем; каждая из них имела двух детей. Мужья устроили им пышные похороны, их погребли рядом с другими членами семей, чего никогда бы не случилось, если бы женщины опозорили семью, добавляет она.

Федеральная прокуратура в Москве также не подтверждает кадыровскую версию; ее следователи считают, что родственники к убийствам непричастны. Никаких арестов пока не проводилось, расследование продолжается. В администрации Кадырова отказались комментировать выводы следствия.

Московская 'Новая газета' сообщила, что некоторые из женщин работали в борделях, часто посещаемых людьми Кадырова. Многие чеченцы подозревают, что женщины были убиты в ходе полицейской операции. Правду об этих преступлениях мы, возможно не узнаем никогда - Кадырова в республике боятся.

Правозащитники опасаются, что одобрительный отзыв Кадырова о произошедшем может побудить мужчин к совершению новых убийств в защиту чести, которые считаются одним из чеченских обычаев. Официальные данные на этот счет отсутствуют, но по оценкам правозащитных организаций в республике каждый год жертвами убийств становятся десятки женщин. 'Слово президента - закон, - говорит Гистам Сакаева, активистка, специализирующаяся на защите прав женщин. - Поскольку президент сделал такое заявление, многие попытаются завоевать его расположение, убив кого-то, даже без причины'.

По словам Сакаевой, ее также беспокоит, что теперь чеченские власти не будут проявлять рвения в наказании мужчин за убийство женщин.

Нынешний президент унаследовал свой пост от отца - Ахмада Кадырова, мусульманского священнослужителя, в прошлом одного из командиров мятежников, сражавшегося против русских в ходе чеченской войны за независимость 1994-1999 г. Вскоре после начала второй войны в 1999 г. Кадыров-старший перешел на сторону России и вернул Чечню под контроль Кремля. Рамзан Кадыров возглавил у отца службу безопасности; в ее адрес звучали обвинения в похищении людей, садистских пытках и убийствах. В 2004 г., после гибели Ахмада Кадырова в результате теракта, власть перешла к сыну.

Владимир Путин - тогдашний президент и нынешний премьер - поддержал Кадырова-младшего, а тот, в свою очередь, покончил с волной терактов, прокатившейся по России в первые годы пребывания Путина у власти. Однако в процессе консолидации власти Кадырова многие его критики или политические соперники были убиты. Некоторых - в том числе журналистку Анну Политковскую, чья гибель в 2006 г. потрясла весь мир - пули киллеров настигли на улицах Москвы.

Жертвой одного из последних убийств стал чеченец, обвинявший Кадырова в том, что тот лично подвергал его пыткам: в прошлом месяце этого человека застрелили, когда он вышел из супермаркета в столице Австрии Вене. Кадыров отрицает свою причастность к этим преступлениям.

Похоже, Кремль готов предоставлять Кадырову карт-бланш при условии, что тому удается не допускать новых вспышек насилия в республике. Многие чеченцы скрепя сердце отдают ему должное за то, что он восстановил в регионе относительное спокойствие и стабильность. 'Людям хочется верить, что жизнь налаживается, - объясняет правозащитница Сакаева. - Они устали от войны'. (с)

http://www.inosmi.ru/stories/02/10/25/3193/247706.html

Утренник с 13-00 до 20-00

2009-02-20T18:43:14Z

21 февраля, суббота
РОК-КАБАРЕ В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ АЛЕКСЕЯ ДИДУРОВА

Зверевский центр современного искусства
метро Баумановская
ул. Новорязанская, д. 29

Алекса́ндр Башлачёв (27.05.1960 – 17.02.1988)

2009-02-20T02:47:06Z

advisorycouncil @ 2009-02-16T05:11:00

2009-02-16T02:12:45Z

Поэтический вечер, посвященный дню рождения Алексея Дидурова.
Город: Москва

Владимир Вишневский
Виктор Коркия
Виктор Шендерович
Лев Новоженов
Олег Чилап
Ирина Парусникова
Елена Исаева
Елена Кривчик
Юлия Неволина
Виктория Иноземцева
Дмитрий Филатов
Александр Фишман
и другие.

Вечер пройдет 17февраля
в Интернет-центре «Кафемакс на Новослободской»
(Москва, ул. Новослободская, д.3, здание напротив метро,
перейти дорогу).
(на вечере будет возможность купить
новую книгу Дидурова, но экземпляров мало)
Начало вечера в 19-30. Вход свободный.
Литературное радио организует прямую трансляцию.

advisorycouncil @ 2009-02-16T03:36:00

2009-02-16T00:37:13Z

На старый новый год в Зверевском центре Света Литвак и Николай Байтов читали на два голоса. Вообще, это был, как это по-русски? - перфоманс. Они ложились, вставали, Литвак раздевалась, одевалась…. Я запомнил многократно повторяющуюся линию:

Вещи бросили в прихожей. Все легли, и я легла.

………………………………………….

Вещи бросили в прихожей. Все легли, и я легла.

……………………………………………………

От Чёрного моря до Балты

где только меня не ебал ты.

Показателен комментарий С. Литвак на каком-то сайте:

…. Помню, кто-то мне предлагал и "От Белого моря до Ялты". Исправят географию - летит брутальность рифмы, или ещё что-нибудь.

Юля Скородумова пела гимн РФ:

«Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел был сильный мороз!»

И, правда, какой Иаков без баяна, какая Волга без Рахили, и гимн России без русского амфибрахия.

Вечеслав Казакевич

2009-02-14T05:09:31Z

Вечеслав Казакевич, 1951 г.р. С 1993 года живет в Японии.

ОДУВАНЧИКИ

В сторонке от поселка дачного

живет старуха вместе с кошкой.

И десять тысяч одуванчиков

молчат у низкого окошка.

Стоит изба над самым озером,

на днях ее снесут бульдозером.

Но знают птицы и зверье,

что есть защита у нее.

За дом, за кошку на диванчике,

за бабку, что устала жить,

все десять тысяч одуванчиков

готовы головы сложить.

1985

Рыцарь

Возле Фащевки в Шкловском районе

на колонне стоит истукан.

Говорят, что под ним похоронен

некий рыцарь Симплициан.

- Кто такой? – узнавал я у местных.

Ничего мужикам не известно.

И внезапно увиделось мне,

как вот этой глухой стороною

то под облаком, то под сосною

едет рыцарь на пышном коне!

Из бугра вылезает деревня…

Ни к кому не зайдёт он в избу,

потому что родная деревня

про его позабыла судьбу.

На крыльцо в одуванчиках хилых,

где сижу я с котом на руках,

не взойдёт он в железных бахилах,

не расскажет о Средних веках.

1986

***

По небу летает бусел,

носатый и длинноногий.

Из нашего городишка

четыре ведут дороги.

Дорога на Михалово.

Дорога на Каменицу.

Дорога до Могилёва.

Дорога до Мощеницы.

По улицам я катаюсь

с молочником на подводе…

Из нашего городишка

четыре автобуса ходят.

Автобус на Михалово.

Автобус на Каменицу.

Автобус до Могилёва.

Автобус до Мощеницы.

Садится красное солнце,

зелёная спит берёза.

И в жизни меня волнуют

всего четыре вопроса:

А что там, за Михаловом?

А что там, за Каменицей?

А что там, за Могилёвом?

А что там, за Мощеницей?

* * *

В небе туча плывет нехорошая...

Мать с постели встает тяжело,

закрывает розетки галошами,

чтобы молнией дом не сожгло.

В темной комнате пахнет больницей.

Гром гремит... И с тоской слышу я:

«Это все на своей колеснице

разъезжает по небу Илья!»

Скачет близко огромная лошадь...

Села мама на край простыни

и с надеждой глядит на галошу,

что спасет от пророка Ильи.

1985

Наган

Мне одноклассница однажды

подсунула какой-то план

и заявила очень важно,

что знает, где зарыт наган.

Мы из посёлка вышли вместе.

Вода шумела между свай…

И за рекой в укромном месте

она сказала мне: «Копай!»

Копаю… Два часа копаю!

От ямы глаз не отвожу.

По горло в землю залезаю

и ничего не нахожу.

Нет ничего под пнём разбитым,

под валуном и под сосной!

Лишь червяки с сердитым видом

уставились на свет дневной.

А одноклассница гуляет

в сторонке ельником густым

и безнадёжно повторяет:

«Давай немного посидим!»

Уже комар затеял танцы,

сырой туман подполз к ногам.

Она хотела целоваться,

а я хотел найти наган.

1983

***

Едет Пушкин в Китай,

встала пыль над верстой полосатой.

Лопухи, иван-чай

за каретой несутся хвостатой.

Будет он под луной

с мудрецами сидеть вечерами.

И дракон расписной

покатает его над горами.

Пусть он шутит и пьёт,

и какой-нибудь русский повеса

в это время пробьёт

бравый лоб педераста Дантеса.

А в Китае в поэтов

пока что никто не стреляет…

Об обычае этом

Пушкин вволю поразмышляет.

Он засядет опять

за бумагу, едва лишь вернётся!

И не то что писать,

нам и жить по-другому придётся.

1988

***

Ливни проскачут, пройдут снегопады…

Кепку сниму у железной ограды,

и зашумят над моей головой

клён и берёза листвой молодой.

Тихо венок я поправлю колючий…

Глина, деревья, ветер с полей,

синее небо и белые тучи –

вот что осталось от мамы моей.

***

Скребётся мышь за белой печкою,

томится фикус на окне…

А я мечтаю стать разведчиком

и действовать в чужой стране.

На кухне мать и тётка ссорятся,

отец выходит их мирить.

И вот уже святая троица

за стенкой стала говорить.

Я отложил учебник химии,

пошёл из дома в огород.

А там рябину нашу хилую

коза соседская грызёт.

Мне хочется купить гитару,

но не умею я играть.

На одноклассницу Тамару

глаза не смею я поднять.

И потому зелёным вечером

и даже ночью, при луне,

я всё мечтаю стать разведчиком

и действовать в чужой стране.

1983

***

Много грусти, дураков и вьюг,

только зелен у обоев вид,

и, как прежде, в выцветшем краю

с золотой луной сундук зарыт.

Если жизнь моя пойдёт на слом,

сгинет без следа и без вестей,

я хотел бы стать углом,

куда ставят взрослые детей.

1991

***

Столпилась очередь у кассы.

Сегодня танцы. Выходной.

— Катись отсюда в темпе вальса! —

мне говорит один блатной.

В поселке знают все мальчишки:

его народный суд судил,

потом солдат с дощатой вышки

за ним внимательно следил.

Он горы двигал динамитом,

топор метал под облака...

Сейчас мы с ним в бою открытом

сойдемся около ДК.

Жасмин цветет. Трещит кузнечик.

Тревожит маму шар луны.

Спокойно, мама! В этот вечер

меня зарезать не должны.

1985

***

Был такой символический случай:

мы гуляли под ивой плакучей,

пели так, что рыдал каждый лист,

вдруг метнулся к реке гармонист.

И гармошку с литыми ладами,

с перламутровыми цветами,

взбудоражив рыбью страну,

в набежавшую кинул волну.

И, раскинувшись, двинулась музыка

мимо мельницы, склада и мусорки,

от кувшинок и пескарей

на просторы далёких морей!

Но пока под луною и солнцем

до Босфора она доплыла,

наша речка к чертям пересохла,

наша молодость тоже прошла.

1985

* * *

Если бы да кабы я в Москве остался,

то подсчетом ворон уже не занимался.

А лежал бы давно под крестом и кочкой,

и возила б жена для меня цветочки.

Сам твержу: «Это бред!», но как назад ни гляну –

ни стихов, ни долгов, ни великих планов.

Вижу остовы венков, жухлых лент тряпицы,

знаю даже, что за сон под землей мне снится:

снится мне, будто я не валяюсь в яме,

а в Японии живу в городе Тояме.

2002

***

В поселке под вечер включают метель,

разводят русалок в алмазных окошках.

Забыв про учебники, бросив портфель,

сидишь на печи с громогласною кошкой.

Сдвигаются с места равнины, луна,

солдаты атьдвакают, голуби бредят,

раскинулись девки и море вина,

совсем ни к селу Фудзияма видна!

А печка все едет, и едет, и едет...

1995

Слон

То ль луна сияла, то ли солнце,

прочитал я у Карамзина,

как в Москву персидское посольство

привело учёного слона.

Он пробрался между гор морозных,

одолел пустыни и леса.

Вот такие при Иване Грозном

на Руси случались чудеса!

Вышел царь… Открыла рты столица:

весть была, что зверь из дивных стран,

чудище, ужасный великан,

должен государю поклониться.

Только слон – как проводник ни бился! –

вдруг упёрся и не поклонился.

У царя висок взломала жила…

Тут же он велел слона казнить.

Замахала саблями дружина…

Будет нынче чем ворон кормить!

Эх ты, слон! Погиб ни за полушку.

Столько тысяч вёрст протопал зря.

А ведь мог бы ты возить царь-пушку

или даже самого царя.

1986

***

Поселок городского типа.

К забору притулилась липа.

Под липой шаткая скамья,

на ней сидит моя семья.

Отец с трескучей сигаретой,

мать с могилёвскою газетой,

сестра с тетрадкою для нот

и толстый безучастный кот.

Кругом растет трава сырая,

сверкают звезды в вышине...

И я бы сел на лавку с краю,

но не осталось места мне.

1985

***

С сумасшедшим банковским счётом,

с сундуком драгоценных камней,

с яхтой, с замками, с самолётом,

с садом, полным птиц и зверей,

чёрт явился в мою квартиру,

изогнулся учтиво дугой...

И промолвил ему я тихо:

– Слишком поздно, мой дорогой!

Видишь, русских стихов тетрадку,

что в нерусских краях сгниёт?

К сожалению, без остатка

я всю душу вложил в неё.

2002

advisorycouncil @ 2008-12-23T20:56:00

2008-12-23T18:05:48Z

Спросит внучка по пьяной лесенке
Начиняя гавном взрывпакет,
В пятом томе у Жени Лесина,
Что за зверь такой турникет?

advisorycouncil @ 2008-12-06T09:36:00

2008-12-06T06:37:52Z

«Понятием, противостоящим интеллигентности, является хамство». (Лотман Юрий Михайлович, литературовед, 1922-1993гг).

Нафоткано

2008-12-02T09:55:03Z

фото В. Лобанова

Анекдот

2008-06-25T10:02:19Z

- Не ссыте!

День не ссым, два не ссым….